Медленное чтение - прощальное слово

Под конец чтения произошли два микрособытия. Я встретил в поезде знакомого, типичного представителя технической интеллигенции, который вырвал у меня из рук марусину книжку и стал ее листать, вычитывая куски и квохча над иллюстрациями. Второе, в жж-ленте я наткнулся на огромный кусок своего первого отзыва, который привела сама Маруся, убрав некоторые куски, и назвав эту суперцитату из меня моей же фразой: "Идиотизм должен быть изящным".

Знакомый, как подобает технической интеллигенции, разбирается в искусстве, ходит в филармонию; в первую нашу встречу выяснилось, что его любимый композитор - Албан Берг, автор "Войцека"; еще он конечно читает новинки; в последнюю встречу в поезде он так же вырвал у меня из рук Гаспарова, или Руднева, уже не помню. Листая Марусю, он приговаривал: "Ишь ты, интересно, а это кто? ага, и Хлебникова не любит, а помнишь был такой термин 'дегенеративное искусство' про еврейских художников в Германии? а Платонова.. не может быть, а его-то за что, интересно, интересно". В принципе очень даже лестный для Маруси интерес. Я даже приготовился не давать ему книжку почитать, тем более, что он совершенно правильно угадал, как я ее достал. Потом он неожиданно пустился в уверения меня в том, что Пушкин величайший русский поэт - он прочел об этом в одном американском журнале, в этой же статье написано было, что прозаик он был далеко не такой силы. Зато величайшим прозаиком оказался Лермонтов, написавший первый психологический роман по-русски. И при некой мысленной вспышке молнии я увидел этого человека с мучнистым столетним лицом, потухшими глазами и ужасным запахом изо рта, который говорил бесконечно мертвые слова о вещах, которые ему уже поздно понимать в некотором наиболее вероятном значении слова "понимать".

Прочтя свой отзыв, превращенный в цитату, я сам почувствовал себя идиотом, вернее, обывателем. Еще во время писания своего раннего впечатления, я чувствовал какую-то странную неправоту. Я думал, что пишу как пенсионер пишет в ЖЭК, возмущенный словом "хуй" на стенке лифта. Во всем этом - чисто по-марусиному - непросто разобраться (в голове тоже бегают маленькие гномики в красных колпачках); ведь хуй в лифте отнюдь не предел мечтаний, когда отправляешься в собес за пенсией; а если подумать, то как еще высказать экзистенциональную тоску, которую пенсионеру уже поздно чувствовать, а вот анонимный автор лифтового хуя должен чувствовать особенно сильно, ведь не пройдет и одной жизни, как ему предстоит превратиться в этого пенсионера, да еще неизвестно, будет ли пенсия, илки только хуй в лифте.

Таким образом, я столкнулся с двумя людьми - обывателями -, которых дразнит Маруся в своей "Истории" - предсказателем полимеров из поезда и собой, и остался недоволен. Марусин идиотизм показался мне органичнее и симпатичнее. Упоминание 'Дегенеративного искусства' не прошло, конечно, даром. Подумав, я нашел, что "Моя история" после некоторой усушки станет похожа на цитатник Мао. Не читал "Mein kampf", но подозреваю, что и с нею было бы сходство. Не так давно у меня было прозрение, что фашизм - это молодежный феномен, некоторая вспышка сексуальной агрессии в борьбе против держателей самок, попавших в таковые культурным способом. Опять-таки, фашизм я склонен понимать, как движение за сырое в царстве вареного. Что в моих глазах сближает М с фашизмом, обьясняет ее симпатии к Ленину, Маяковскому, прославление зла, воспевание моря - стихии, совершенно неподвластной культуре, наоболее сырой из всех. Все это ни хорошо, ни плохо, это я пробую окончательно ее позиционировать.

Я ничего нового не открываю, просто подытоживаю. Помнится, что главный вопрос оставался о скуке; и о том, стоит ли искать у М талант; ну и конечно, надо ли идиотизму быть изящным. Сказав, что Маруся - это театр одного актера, я вспомнил, что у актеров большим испытанием считается, когда во время представления на сцену вылезает кошка. Потому что она, не играя, переигрывает актеров. М безусловно такая кошка (гуляющая сама по себе). И мои сомнения вызваны тем, что во-первых она конечно переигрывает актеров (Пушкина-Толстого-Достоевского), с другой стороны, ну кто пойдет в театр смотреть на какую-то кошку?

В последних главах, которые я прочел с оживившимся интересом, М снова возвращается к теме пустоты, и это мне показалось уже совсем интересным и даже подозрительно нетупым. Я и сам всегда говорил, что музыка - это то, что между нотами (невольно повторив то ли Баланчина, то ли Марту Грэхем, которые сказали что-то подобное про танец); так же можно сказать, что главная мечта литератора, - это каким-то образом развязаться со словами, с буквочками, как неоднократно шутили знакомые филологи. Поэтому на свой тупой манер М трогает за живое: Как быть литератором, ощущая язык как обузу? Куда не посмотришь, всяк пытается справиться с этим по-своему: один придумывает свой самодельный язык, другой вводит ограничения на употребление в своих писаниях разных средств. Маруся предлагает "идиотизировать" язык: Каждому сословию и цеху пользоваться своим жаргоном. Более того, она пользуется наиболее примитивным языком, поливая из под волос. Впечатление, что она не перечитывает и не переписывает то, что пишет. Так поступает стандартный блогописец, и, признаю, чтение "Моей истории" напоминает мне чтение многих дневников ЖЖ, с самого начала до самого конца. Такое вот кошачье актерство. Я всегда говорил, что это чтение стало для меня гораздо удовлетворительнее стандартно-литературного.

Более того, в последних главах она почти перестает заниматься литературными личностями и переходит на любимую себя. И это становится так же интересно, как ее прошлая проза. То, как тема литературы продолжается, кажется нормальным. Наверное потому что зрелище необоснованной и неуравновешенной ничем другим агрессии уступает место смеси любви (к себе - к ней, в силу уже сложившейся у меня слабости, нетрудно примкнуть) и ненависти (к обывателю - к этой примкнуть еще легче).

Осталось два невыясненных вопроса - талант (изящество идиотизма) и беспрецедентность марусиного труда. Первое пока останется в работе. Для второго, как я сказал, прецеденты - цитатник Мао, сталинские статьи в Правде о Булгакове, ждановские постановления о Зощенко, Ахматовой, итд. По сравнению с ними М проигрывает в судьбоносности, но, оставаясь на том же уровне идиотизма, выигрывает в занимательности.

Вобщем, интересная книжка. И Марусю я не разлюбил; жалко, что не придется с ней потусоваться.